В повести Валентина Катаева «Хуторок в степи» с юным ее героем Петей Бачеем однажды приключилась неприятная история. Он глядел из окна поезда. А в это время в окно махнула волна вонючего паровозного дыма, и кусочек каменного угля влетел Пете в глаз, под верхнее веко. Это была настоящая пытка. Полуослепший от слез, испытывая жгучую боль, Петя метался по раскаленному вагону и не знал, что ему делать, пока одна сердобольная старая крестьянка не помогла Пете освободиться от соринки. Зато потом, после всех пережитых мучений, какое огромное наслаждение доставила Пете вновь обретенная возможность смотреть. Ему даже казалось, что сила его зрения отныне утроилась, и он старался не пропустить вокруг себя ни одной подробности.
Для самого Валентина Катаева возможность смотреть, пристально вглядываться, не пропуская вокруг себя ни одной мало-мальски важной подробности, составляет совершенно особое наслаждение. Это писатель с обостренным зрением. Его писательское видение отличают широта художественных ассоциаций и обобщений, удивительная проницательность и зоркость наблюдений.
Когда вы будете читать или перечитывать повесть «Белеет парус одинокий», то наверняка безо всякой подсказки со стороны обратите внимание на то, как много непривычного и непохожего обнаружил в привычно-похожем писатель, сколько неожиданных поэтических открытий сделал глаз художника в окружающих нас простейших (не говорю уже о более сложных) вещах, мимо которых люди, малонаблюдательные и озабоченные совсем другими делами, как правило, проходят равнодушно, даже не давая себе труда смотреть и вглядываться. Раскроем наудачу хотя бы те страницы в начале повести Катаева, когда перед отъездом с дачи Петя Бачей в последний раз сбегает к морю, чтобы надолго, до будущего лета, проститься с ним:
«Низкое солнце било в глаза. Море под ним во всю ширину горело, как магний. Степь обрывалась сразу. Серебряные кусты дикой маслины, окруженные кипящим воздухом, дрожали над пропастью. ...Мальчик, делая страшные прыжки... вдруг со всего маха вылетел на сухой и холодный, еще не обогретый солнцем песок берега. Песок этот был удивительной белизны и тонкости. Вязкий и глубокий, сплошь истыканный ямками вчерашних следов, оплывших и бесформенных, он напоминал манную крупу самого первого сорта».
То оно тихое, светло-голубое, в нескольких местах покрытое почти белыми дорожками штиля. То оно ярко-синее, пламенное, сверкающее. То оно играет барашками. То, под свежим ветром, становится вдруг цвета индиго, шерстяным, точно его гладят против ворса». Здесь что ни фраза, то картина, насыщенная красками, запахами, звуками и, конечно же, увиденная влюбленным глазом наблюдательного художника, а не восьмилетнего мальчугана. Но особый секрет ее обаяния в том-то и заключается, что, передавая собственные свои ощущения и впечатления Пете Бачею и тем самым как бы утраивая силу его зрения, автор сохранил в описании моря, пляжа, песка свежесть, чрезвычайную яркость и непосредственность первоначального детского восприятия. Здесь все зримо и вещественно, все стало предметом поэзии, все полно прелести и как бы впервые увидено. Вспомним еще раз хотя бы это сравнение: море, которое под свежим ветром становится вдруг цвета индиго, шерстяным, точно его гладят против ворса. Сколько раз описывалось море в непогоду! Не перечесть! И всякий раз истинный художник умел найти свое живописное определение, наглядное и точное, всегда оригинальное и неожиданное, не повторяющее те другие, что кем-то были найдены задолго до него.
А вот еще одна картина. Навалившись грудью на борт криницы, из которой кучер в это время достает воду для лошадей, Петя смотрит в нее, как в подзорную трубу: «Круглая шахта, выложенная булыжником, покрытая глухим темно-коричневым бархатом плесени, уходила далеко вглубь. И там, в холодной темноте, блестел маленький кружочек воды с фотографически четким отражением Петиной шляпы». И опять-таки в этом описании и глубокого колодца, и бадейки, обросшей зеленой бородой тины и оставляющей ощущение чего-то сказочного, таинственного, все представляется нам с поразительной четкостью и стереоскопичностью.
Критики часто называют Катаева «живописец словом», подразумевая под этим поразительное его умение «живописать красками», вернее, находить, отбирать такие слова, которые соответствуют краскам и делают для нас портреты людей и картины природы наглядными, пластичными, объемными, осязаемыми, как будто бы и впрямь эти портреты и пейзажи писал художник красками на полотне.
